Любителям музыкальных эссе. (Шуман / Прокофьев)

Любителям музыкальных эссе. Сама-собой написалась программка для Кипра.

Andrei Gavrilov
First time in Cyprus
Performing 23th of September 2017
Pattihio Municipal Theatre Limassol, Cyprus
“Best of romance and best of 20 century Russians”.

Несмотря на то, что “Бабочки” являются лишь вторым опусом Шумана, в этом небольшом карнавале – излюбленной музыкально-театральной форме Шумана – уже виден внутренний мир одного из самых чистых и откровенных композиторов-романтиков. В калейдоскопической смене настроений и характеров Шуману удается выразить свои философские мысли, наряду с чувственным внутренним миром. Музыкальный язык Шумана настолько выразителен, что слушая это небольшое произведение, можно достаточно полно узнать Шумана-композитора и человека.

“Симфонические этюды” – высшая точка композиторского мастерства по форме и содержанию. Тема и одиннадцать вариаций с грандиозным финалом это монумент европейскому романтизму девятнадцатого века в музыке. Шуман достиг в этом произведении удивительного совершенства в полифонии, художественной изобразительности, выразительности и оркестровом звучании фортепиано. Заявленное название – “Симфонические этюды” – полностью оправдано мастерством, ясностью изложения и необыкновенной полнотой звучания. Каждая фраза этого замечательного произведения ассоциируется со звучанием симфонического оркестра. Каждая музыкальная мысль технически оформлена в самых изощренных и изящных фортепианных приемах. На протяжении всей этой “фортепианной симфонии”, фортепиано используется с максимально возможной технической сложностью, требующей высшего трансциндентного мастерства пианиста. Вдохновенное и мастерское исполнение “Симфоничеких этюдов” может стать для слушателя глубочайшим переживанием, оставит яркий след в душе на всю жизнь.

Прокофьев 8

Сочинения так называемых «советских композиторов», а, точнее, композиторов, которые работали под неусыпным взглядом тоталитарного режима, всегда нуждаются в некоторых разъяснениях. Вспоминая о композиторских годах во время советской власти, Шостакович грустно замечал в своих Воспоминаниях, что он стал предпочитать добавлять к музыке слово – для того, чтобы достичь большего понимания.
Еще один важный феномен – это так называемые годы военных произведений великих русских композиторов и других творческих людей. Ахматова говорила, что они все стали во время войны «гораздо свободнее, хотя бы в выражении своего горя».

Как это не парадоксально, давление тоталитаризма позволяло людям искусства открыто выражать свои чувства. Здесь – ключ к пониманию Восьмой сонаты Прокофьева, чье «рождение» совпадает с военными годами.

Шостакович – гораздо более трагическая личность, чем Прокофьев – говорил незадолго до смерти, что все его произведения – это монументы его погибшим друзьям, памятники жертвам системы, замученным на протяжении нескончаемого террора. Прокофьев сдерживал свои чувства вплоть до сочинения Восьмой сонаты, когда он раскрыл свою индивидуальность в трагическом свете, дав понять слушателю, что он не абстрактно относился к разворачивавшейся драме.
Что немедленно обращает на себя внимание – так это обозначения, которые Прокофьев не давал ранее ни в одном из своих сочинений. Обозначение «inquieto» – беспокойно, тревожно – состояние, которое сопровождает большие фрагменты первой и финальной частей сонаты.
Состояние напряжения и страха постоянно выражено повторяющимися звуками – цепочками нарочито напряженных, лезущих в душу, крадущихся диссонансных аккордов. Перед нами немедленно встает картина времени, о котором хотелось бы забыть, но о котором мы должны помнить.
Несмотря на то, что агрессия является доминирующей частью музыкального полотна, там же мы находим изумительные лирические эпизоды, характеризующие личность самого Прокофьева, его мысли и взгляд на измученную родину. В Восьмой сонате Прокофьев показывает свое личное, духовное отношение к разворачивающейся драме. Его самые потаенные мысли вплетены в музыкальную ткань и вся внутренняя боль, которую мы слышим в этой музыке – это сам Прокофьев, его личность.

Я уверен, что Прокофьев считал Восьмую сонату – последней, своим завещанием. Доказательством тому – восемь фатальных аккордов в середине первой части, которые невозможно не отметить даже неискушенному слушателю. Восемь аккордов – символ номера сонаты, восемь – сопровождающихся монотонной, пульсирующей линией из трех повторяющихся звуков, будто несущих могильный холод.
Первая часть сонаты открывается очень спокойной музыкой – как бы повествованием о смутных временах, в манере, которая ассоциируется у нас с летописцем Пименом из «Бориса Годунова». Очень скоро возникает мотив смерти, которому суждено будет повторяться до конца произведения. Он постоянно прерывается как – бы плачем самого композитора – чтобы смерть его не тронула. Мы слышим «народные темы» символизирующие Матушку Россию, погруженную в хаос и ужас. Эти темы приводят нас к фантастическому эмоциональному взрыву в середине первой части, где мы будто видим раненого, возможно смертельно раненого Колосса-Россию. Лейтмотив смерти достигает максимально возможного звукового лимита. Перед нашими глазами возникает картина Колосса, пытающегося подняться и падающего и крушащего все вокруг себя. Заканчивается первая часть музыкой встревоженной, хаотической.

Вторая часть – Andante sognando – «сказание во сне» – наиболее загадочная музыка Прокофьева. Это коротенькая неоклассическая часть с примитивной мелодией, напоминающей английскую песенку «Tea for two», явно относит нас к ранним, безмятежным годам жизни Прокофьева – то ли к его детству, то ли к его жизни в Париже. Легкая ирония порой превращается в самоиронию – Прокофьев начинает пародировать самого себя. Можно сказать, что это – светлая ностальгия по безмятежным дням юности и ранней молодости.

Третья часть возвращает нас к варварской реальности. С первой ноты мы оказываемся лицом к лицу с хаосом и разрушениями. Хотя средняя часть финала и контрастирует с началом и концом, тем не менее, она – еще одна гримаса тоталитаризма. Мы буквально ВИДИМ кафкианскую машину, методически уничтожающую все живое. Чистые звуки, будто из пионерских горнов, превращаются в пульсирующие тиранические взрывы. Убивающая машина в какой-то момент отходит на второй план и, как эхо, мы слышим мысли и чувства Прокофьева из первой части, где тема смерти сопровождается темами его молитв. Средняя часть финала заканчивает пронзительная, нежная, «потерянная» тема, символизирующая самого композитора и его состояние, где Прокофьев снова испытывает необыкновенно редкий для него музыкальный термин – irresoluto – нерешительно, растерянно. Он открыто говорит нам – его цельной, решительной, смелой личности пришел конец. Летописец и художник отступают на второй план и мы видим, слышим потерянного, страдающего человека, молящего Бога о спасении. Во всем своем творчестве Прокофьев никогда так не открывал душу. Финал заканчивается еще большим нарастанием агрессии, ведущим к апофеозу в коде. В этот момент, когда все смешивается в полном безумии, мы явно слышим тяжелую поступь большевистских сапог, напоминающую знаменитую картину Петрова-Водкина «Большевик». В верхнем регистре мы слышим фальшивые, лихорадочные фанфары, которые непрестанно завывают. Этот пугающий образ венчается внезапным обрывам вакханалии и дьявольской кровавой оргии. Все заканчивается внезапным возвращением к реальности. После очень короткой паузы возникает чистый аккорд в си бемоль миноре – символ конца. Раздаются три коротких злых пассажа-восклицания. Я слышу приговор и проклятие.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s